fbpx

Тупик армейских успехов

Павел Лузин о том, почему российская армия вновь стала источником плохих новостей

За последнее время в российских вооруженных силах (ВС) произошло две резонансных трагедии: в Забайкальском крае солдат-срочник из части, отвечающей за ядерное оружие, расстрелял шестерых солдат и двух офицеров, а в Козельской дивизии РВСН другой солдат был найден повешенным в кабинете командира части (официально — суицид). Эти события вызвали в памяти организационную и моральную катастрофу, обусловившую плачевное состояние армии в течение двух десятилетий с конца 1980-х по конец 2000-х гг.

Казалось бы, после проводившейся в 2009-2012 гг. тогдашним министром обороны Анатолием Сердюковым реформы относительный порядок в армии был наведен и Россия получила войска, способные сравнительно эффективно участвовать в современных конфликтах. Одним из ключевых направлений этих усилий, без которых общий позитивный результат был бы не достижим, стала кампания по гуманизации военной службы, выразившаяся в сокращении срока призывной службы и повышении бытового комфорта солдат, а также в борьбе с варварским насилием в армейской среде, результатом дедовщины.

И раз сегодня даже в ядерных частях вновь стали возможны массовые расстрелы и странные самоубийства, то мы можем рассматривать их как симптом общего состояния ВС. К тому же на фоне бесконечной бравады нынешнего министра обороны Сергея Шойгу, заявляющего только о своих успехах на этом посту, критическое осмысление актуального положения дел в российской армии становится необходимостью.

Проблема комплектования войск

Одним из фундаментальных противоречий российских ВС, которое не было решено в рамках военной реформы, остается расхождение между их качеством и количеством. Для Кремля политически важным является сохранение формальной численности армии на уровне в 1 млн человек — здесь играет роль внешнеполитическое позиционирование России как великой военной державы и страх властей перед компактной армией. Понятно, что ни одни ВС в мире не могут быть укомплектованы на 100% — нормальным является уровень в 90% для развернутых частей. Однако укомплектованность российских ВС достоверно не известна. Но можно оценить ее в менее чем 75%.

В последние годы на военную службу по призыву сроком 12 месяцев российские власти набирают примерно 240 тысяч человек. Еще 393 тысячи человек официально проходят службу по контракту в качестве солдат и сержантов. Однако реальное число контрактников, вероятно, гораздо ниже — 260-300 тысяч человек. Дело в том, что часть призывников вербуется в контрактники до истечения срока их службы, а призывники с высшим и средним специальным образованием могут изначально выбирать между 12-месячной срочной службой и заключением 24-месячного контракта. То есть вероятен двойной учет, когда один человек попадает в ежегодную статистику и как призывник, и как контрактник. Кроме того, более 61 тысячи студентов университетов, получающих параллельное образование в военных учебных центрах, судя по всему, также пополняют статистику солдат-контрактников.

Эту проблему дополняет высокая текучка кадров среди самих контрактников. Так, например, флот сталкивается с трудностью приведения нового большого десантного корабля «Иван Грен» в состояние боеготовности из-за того, что на нем со времени поднятия флага почти полностью обновился экипаж — моряков приходится обучать заново. Получается, что одно лишь регулярное повышение зарплат контрактников не делает военную службу достаточно привлекательной. И наиболее вероятная причина такого положения дел — пронизывающее российскую армию неуважение к личности военнослужащего. Как следствие, неуставные отношения здесь остаются нормой.

Что касается прапорщиков, то потребность в них находится на уровне 50 тысяч человек. В ходе реформы 2009-2012 гг. институт прапорщиков в российской армии был ликвидирован, но в 2013 году вновь восстановлен. Однако эта потребность далека от удовлетворения, в противном случае те же Ракетные войска стратегического назначения (РВСН) не готовили бы прапорщиков из числа тех, у кого не было предыдущего опыта военной службы в качестве солдат и сержантов. Правда, часть этих прапорщиков служит всего лишь водителями подвижных грунтовых ракетных комплексов «Тополь-М» и «Ярс». На этом примере видно, что наличие прапорщиков компенсирует постоянную ротацию солдат и сержантов, срочников и контрактников, которые покидают армию, едва научившись управлять техникой или даже не успев научиться.

Офицерский корпус, который в ходе реформы сократили до примерно 150 тысяч человек, судя по всему, сохраняет эту численность, несмотря на официальные заявления о том, что количество офицеров достигло 200 тысяч человек еще в 2015 году. Этот вывод можно сделать, если проанализировать открытые данные о выпусках всех 26 военных университетов: в последние годы войска ежегодно пополняли в среднем 7500 молодых лейтенантов. С учетом сокращения сроков обучения эта цифра в 2019 году, вероятно, превысила 9000. Тут важно понимать, что срок военной службы для большинства российских офицеров составляет 20 лет, и каждый выпуск лейтенантов учитывает эту ротацию. Однако даже при этом количестве и увеличившихся зарплатах в российской армии сохраняется дефицит офицеров, как и описанный выше дефицит солдат и сержантов контрактной службы. В противном случае Москва не экспериментировала бы с краткосрочными лейтенантскими курсами для контрактников и не вводила бы запрет на увольнение молодых лейтенантов.

Таким образом, общая численность ВС России не превышает 740 тысяч человек. Как следствие, руководство Министерства обороны пытается любым доступным способом поднять реальную численность до политически приемлемого уровня и удержать тех, кто уже находится в армии. Количество сегодня вновь становится важнее качества, особенно на низовом уровне, а формальные показатели укомплектованности частей гораздо важнее их реального морального состояния. На фоне усилившейся закрытости армии от любого внешнего контроля это создает благоприятную среду для неуставных отношений, периодически выливающихся в насилие.

Проблема отношений в войсках

Главной задачей военной реформы 2009-2012 гг. было создание такой армии, которая была бы готова к современным войнам, но при этом не представляла бы политической угрозы для Кремля.

С одной стороны, многочисленные учения и увеличение времени, отводимого на боевую подготовку, вкупе с частичным перевооружением (насколько позволяет российская военная промышленность, учитывая ее неэффективность) повысили боеспособность войск. С другой стороны, проблема доверия Кремля к такой армии лишь усугубилась. Именно поэтому Министерство обороны практикует жесткие и отбивающие всякую инициативу бюрократические методы управления вооруженными силами. Например, оно начало через суд взыскивать с военнослужащих стоимость поврежденной в ходе эксплуатации военной техники. Кроме того, было восстановлено Главное военно-политическое управление, целью которого является повышение лояльности личного состава.

Но, пожалуй, самое основное, что делает российская власть на этом направлении — это обезличивание армии. Тайные награждения и тайные похороны — у военных кампаний в Украине и Сирии нет публичных героев — стали нормой. Отличившихся командиров могут переместить в другие виды войск, как произошло с генерал-полковником сухопутных войск Сергеем Суровикиным, командовавшим операцией в Сирии, а затем возглавившим в 2017 году Воздушно-космические силы.

Все это дополняется выборочными репрессивными мерами под предлогом борьбы с коррупцией. Самым ярким примером здесь является дело военных связистов, по которому обвинение предъявлено даже заместителю начальника Генерального штаба генерал-полковнику Халилу Арсланову, его подчиненным и бывшему руководству подконтрольной Министерству обороны компании «Воентелеком». Китайское оборудование связи поставлялось в войска под видом российского, поскольку российские компании не могут эффективно производить все необходимые типы такого оборудования, а закупать иностранные системы запрещено. Теперь же средства, потраченные на это, считаются украденными. Абсурдность всей ситуации приобретает логику только в том случае, если рассматривать ее как демонстративную меру, призванную лишний раз укрепить покорность армейских офицеров и не допустить их самостоятельности ни в одном значимом аспекте повседневной жизни вооруженных сил.

Такое недоверие со стороны политического руководства неизбежно отравляет психологическую атмосферу в войсках. Каждый офицер пребывает в раздвоенном состоянии — он одновременно должен и выполнять свои служебные и боевые задачи, и быть военным бюрократом, погрязшим в создании благоприятных отчетов для вышестоящих начальников. Каждый находящийся в постоянном стрессе офицер через «красивую» отчетность стремится снять с себя возможную юридическую ответственность за несовпадение между реальностью и требованиями политического и военного руководства, которое этому офицеру с самого начала не доверяет. Такая ситуация также закрепляет неуставные отношения в армейской среде в качестве нормы — хорошие показатели для начальства того стоят. Однако нормой остается и агрессия к сослуживцам.

Получается, что гуманизации (вслед за бытовыми условиями) должны подвергнуться сами основы межчеловеческих отношений в ВС — в сторону уважения к личности и доверия на всех уровнях. Также должны быть изменены принципы отбора на военную службу и система подготовки офицеров и младших командиров — как раз то, что не было реализовано в 2009-2012 гг., хотя попытки и были. Проблема в том, что в рамках нынешней политической системы в России это вряд ли возможно.

Фото: Scanpix